СОН

Десять дней рамазана прошли чередом.

Я один. Тишина. Чем себя позабавлю?

«Без дежурного почту,— решил, — не оставлю!»

До усталости мерил шагами я дом.

Я заснуть не могу, не смыкаются веки...

О глаза мои, вам бы ослепнуть навеки!

 

Целых восемь охапок закинул я в печь,—

Запылали дрова; Чтобы ярче разжечь,

Стружек полный мешок я добросил в придачу.

Я устроил себе королевскую дачу!

 

Восседаю, как царь, а постель моя трон,

И сидит в моей русской берданке патрон,

Стоит ветру прокрасться — стрельбу я открою.

 

Так сижу возле печки вечерней порою,

Счет веду я событьям, делам и трудам,

Происшедшим с тех пор, как скончался Адам,

Вспоминаю, развеяв томленье и скуку,

Даже старого пса, даже старую суку,

Ненароком забравшихся в Ноев ковчег.

Скоро зимние дни, скоро выпадет снег...

 

Ночь, продлись, потому что рассвет мне

                                                                  противен!

О, как шумно беседуют ветер и ливень,—

И заснул я под буркой...

                                         И слышу я вдруг:

Тихо скрипнула дверь, тихо дверь отворилась,

И внезапно, сияя, ко мне ты явилась,

К сердцу жарко прижалась, желанный мой

                                                                        друг!

«Я умру без тебя,— ты печально вздохнула,—

Украшающий саблю узор золотой!

Почему ты уехал, окажи, из аула?

Почему не вернулся ты сразу домой?

Сохну я без тебя, о возлюбленный мой,

На дорогу давно я смотрю из оконца,—

Где ты, месяц, небесный украсивший свод?

А глаза мои начали таять, как лед

Под лучами горячего летнего солнца.

 

Дай мне руку, — вернешь мне сияние глаз!

У меня, словно бусы, рассыпались мысли,

Ибо нить порвалась, ибо нить порвалась

Тьма в рассудке моем: тучей беды нависли.

 

Я, как пташка, летела к тебе по лесам,

Я, как облачко, двигалась по небесам,

Так в объятья меня, мой любимый, возьми ты!

Порази меня насмерть, стрелок знаменитый,

Где же стрелы твои? Этих стрел не боюсь...

 

Ты покинул меня, мой пророк, мой Исус,

Я осталась одна, я в беде оказалась,—

Даже горному зверю внушила я жалость!

Там ты жить захотел, где возлюбленной нет?

Иль к тебе не дошел мой призыв, мой привет,

И поэтому был ты ко мне равнодушен?

 

О крылатый скакун, гордость царских

                                                                конюшен,

Ты взлетел до небес,— разве птицы тебе

О моей не сказали печальной судьбе?

 

Ты пойми, наконец: я не гурия рая,

Я земная, я жить не могу без тебя!

Я не камень священный: в разлуке страдая,

Разорвется душа моя, страстно любя!

Исцели же меня! Умереть я готова,

Но лекарство принять не хочу от другого!»

 

«О заря, что к народам нисходит с вершин,

Ты примчалась ко мне, не на горном ли туре?

Иль о горе моем рассказал тебе джин,

И тогда ты ко мне прилетела сквозь бури?

 

Я давно позабыл, как живет человек.

Лишь со зверем делюсь я словами печали,

Среди туров устроил я дикий ночлег,

Чтоб они тебе письма мои передали.

 

Иль, быть может, когда я вздыхал в тишине,

Эти вздохи мои в облака превратились,

Хлынул дождь, и потоки его докатились

До тебя и поведали быль обо мне?

Иль, быть может, когда пламенел я в огне,

Ты увидела молнию, грома раскаты

До тебя донеслись — и к страдальцу

                                                           пришла ты?

 

Если б ты не пришла ко мне в этом году,

То с тобою мы были бы в вечной разлуке.

Если ты, пусть во сне, не протянешь мне

                                                                       руки,

То живым, как Карун, я под землю сойду.

 

Цветников падишахских, пчела золотая,

Ты пойми, что в могилу я брошен живьем,

О голубка из Мекки! Нарядом блистая,

Не забудь о страдающем друге твоем.

 

Страстно жду твоего соловьиного зова,

Я ослеп от любви и от пищи отвык.

Так давно я не видел жилища людского,

Что забыл человеческий звонкий язык.

 

О звезда, что затмила вселенной созвездья,

О, скажи мне, подобная круглой луне:

Не прислал ли тебе сам всевышний известья?

Или месяц тебя известил обо мне?

 

Не погиб ли законный мучитель твой лютый?

Может, сбросила ты ненавистные путы

И ко мне прилетела, свободу познав?

Что-то стало с тобой, изменился твой нрав!

 

Не лежит ли твой змей ядовитый в могиле,—

Потому-то из дома тебя отпустили?

Может быть, потому, что издохла сова,

Эти смелые ты произносишь слова?

 

Может быть, от меня потому не таишься,

Что отныне стервятника ты не боишься?»

 

«По тебе я скучала и ночью и днем,—

Не хочу говорить, даже думать о нем!

Без тебя, жеребенок каурый, я гасну.

 

На подметки, чтоб в доме не жил понапрасну,

У меня закупили его мясники,

За него получила немного пеньки

 

И наличными две-три копейки в придачу...

Откажись, мой любимый, от длинных речей,

Обними-ка ты лучше меня посильней,

Чтоб я знала, что времени даром не трачу!

 

Мой любимый, измучилась я от любви,

Мой желанный, измучилась я от печали.

Знаешь ты, почему мои губы в крови?

Потому что в ночи твое имя шептали.

А когда бы я громко тебя назвала,

То с размаху бы сабля меня рассекла.

 

Но теперь... Посмотри, мой олень златорогий,

Славословят тебя за народом народ!»

 

Я смотрю. Что за речи подруга ведет?

Впрямь сверкают, как днем, золотые чертоги

И народы земли с поздравленьем пришли.

Человечеству я поклонился с балкона,

Я приветствовал с важностью, но

                                                          благосклонно

Племена и державы обширной земли.

 

Вот стоят во главе своих войск короли,

И застыли в торжественном строе солдаты:

Стоит нам заикнуться,— любой наш приказ

С восхищеньем готовы исполнить тотчас...

«Здравст...» я начал, и вдруг — словно грома

                                                                    раскаты:

«Здрав... желаем... — промчалось по миру

                                                                    всему,—

Нам отрадно служить повелителю джинов!»

Объявил я, что всех я сегодня приму

По порядку — и подданных и властелинов.

 

Первым принят был мною турецкий султан.

«Мир тебе, — он сказал, — я с открытой

                                                                       душою

Для служенья тебе опоясал свой стан!»

Я ответил: «Садись. Мы довольны тобою».

А за ним, попросив разрешенья присесть,

Сняв папахи свои, отдавая мне честь,

Появились английский король и французский,

Появился владыка империи русской,

Из Америки тоже король прискакал,

Яркий зонтик с янтарной отделкой вздымая,

Во главе своих войск, одолев перевал,

Прибыл в гости ко мне повелитель Китая.

 

Здесь и римляне — славный и древний народ,

Со значками на шапке — властитель Ирана.

Молодые армянки красой несказанной

Затмевают небесный сияющий свод.

 

Рой грузинских красавиц — как звездное

                                                                        небо!

Поздравляют меня и кричат: «Гамарчжвеба!»

 

Легче царского шелка черкешенки стан,

«Сав була!» — раздается привет по-черкесски,

Выбрал самых пленительных Азербайджан,

И красавицы прибыли в сказочном блеске.

 

В это чудо поверить никто бы не мог.

Но в рассказе моем — правота очевидца.

Сотворил это чудо один только бог,

Он велел и царям и державам явиться.

 

Вот распахнуты настежь дворцы из стекла,

Янтарем и рубином украшены стены,

Рядом жемчуг блестит, дальше — яхонт

                                                           бесценный, —

Вижу я, что судьба меня в рай привела!

 

Что ж, гуляй по цветущему саду, а если

Мысль мелькнет: отдохнуть не мешало бы в

                                                                 кресле,—

И мгновения кресла не будешь ты ждать,

Прибежит: «Я хочу, чтобы вы в меня сели!»

Пред тобою тотчас же возникнет кровать.

 

На столе удивляешься каждому блюду:

Дорогие напитки, отборная снедь!

Здесь от запаха водки легко опьянеть,

А ее наливают в большую посуду!

 

Вкусно пахнет вино, сквозь бутыли горя:

Сотворили его виноделы царя!

 

Удивись, на красавиц молоденьких глянув:

Чтобы скуку прогнать, пьют коньяк из

                                                                  стаканов.

 

Самовары шумят, велико их число:

Небо в ясную ночь столько звезд не зажгло.

В самоварах готовится вдосталь какао,

Чтобы после еды желудок ласкало.

 

А закуски из мяса павлиньих птенцов,

И козлят снежногорных, и туров-самцов.

О подобной еде человек только грезит:

Сколько хочется — ешь, да и пей сколько

                                                                      влезет!

 

Здесь повсюду шатры из блестящей парчи,

Где рубин зажигается вмести свечи,

Словно днем, от него мир сияет в ночи,

Поглядев, удивись, удивившись, молчи!

 

У меня в услужении ангел небесный,

Наслаждаюсь красавиц игрою прелестной,

Восхищает она у пруда голубей.

Здесь гуляют джигиты, отвагой блистая,

 

Сверху смотрит на них соколиная стая

И завидует храбрости этих людей.

 

Вы, друзья молодые, явились откуда?

Разве нужен ответ? Это новое чудо!

 

Пляшет юность, веселья и жизни полна,

И гремит барабан, и не молкнет зурна.

А чонгур? А гармонь? Это все пустяки,

Что войти не достойны в такие стихи!

 

Так живу день за днем, джинов хан

                                                            знаменитый.

Служит мне император, король, шахиншах.

Солнце лета сияет мне в зимних ночах.

А подруга-то где? Дорогая, приди ты!

Я за нею послал,— появилась без свиты:

 

«Почему ты не ешь? Чьей красою пленен

С серцевиною сахарной нежный лимон?

Иль наскучили соколу эти пиры?»

 

...Вой шакалов донесся внезапно с Кюры.

Я проснулся и комнату взглядом окинул

И папаху со лба, удивленный, я сдвинул.

Вижу стены сырые, худой потолок.

Горе мне: обескрыленный я мотылек!

Подо мною кровать, что грязна да измята, —

Вряд ли хуже бывает постель у солдата!

 

Мне почудилось, будто живу я в раю

И сжимаю в объятьях подругу мою,

Оказались, я в комнате затхлой, сырой,

Где течет день-деньской, где тоска день- деньской!

Потерял, потерял я подругу мою,

Вновь своё одиночество я узнаю.

Вместо гурии, вместо желанной смуглянки,

Я сжимаю в объятиях ложе берданки.

 

Вижу я, что господь не сочувствует мне:

Если счастье дает мне, так только во сне.

Но когда-нибудь,— верую в радостный  день я,—

Станут явью прекрасной мои сновиденья.