МОЕ ПОРАЖЕНИЕ

 

Средь ровесников вижу притворно влюбленных.

Вижу много отвергнутых и оскорбленных,

Нa уме у них только свиданье и страсть,

Весь порядок нарушили, чтоб им пропасть!

 

Обольщая, они обольщаться готовы,

Их влекут к роднику круглобедрые вдовы,

Там и девушек виден  заманчивый круг

Я туда не хожу, не ищу я подруг:

Только обуви порча, да и времени трата!

Понял я, наконец, что любовь глуповата,

Мне томленье и страсть опротивели вдруг.

 

Я подальше держусь от любви, хоть и молод,

Словно в сердце покойника, сумрак и холод

Ныне в сердце моем...

 О, пускай упадет,

Пусть раздавит ее голубой небосвод!

Подошла — и вступила в беседу со мною:

«Ты расстался, слыхала я, с негой земною?»

И безумным я сделался с этого дня!

«От любви ты отрекся? Не любишь меня?»

 

Да не будет ей в радость ее долголетье!

«Без любви разве хочется жить нам на свете?

Лишь любовью,— сказала,— земля мне мила!»

И внезапно и жарко меня обняла,

Обещала, клялась, говорила и встрече,

И меня обольстило ее красноречье:

«Пожалей ты меня, я в тебя влюблена,

Прояви ко мне милость, добро человечье,

Видишь, таю, как лед, ибо в сердце весна!

 

Так подай ты мне злак неприметный глазами,

Чтобы мы не словами слились, а сердцами!

 

Если имя случайно твое назову,

В нашем доме тотчас начинается ссора.

Без тебя, мой любимый погибну я скоро,

О, поверь, для тебя одного я живу!

«Я согласен, но будь мне верна,— я ответил,—

Хороша ли погода, укажет нам ветер:

Погляжу, как слова ты исполнишь свои!''

 

Нрав мой огненный, я сотворен для любви!

Так представьте себе, как душа закипела:

Я пылал, поглощенный любовью всецело.

Горький опыт и прежний обман я забыл:

Я лишился ума, я любил, я любил!

 

Я пропал от несбыточных гордых мечтаний:

Обещанья любимой и клятвы навек

На меня совершили победный набег,—

Войско стало владычествовать в Дагестане,

Войско сладостных слов разместилось во мне,

Я понес поражение в этой войне.

 

Вы послушайте, люди, печальную повесть.

В ожиданье подруги стоял я, как шах,

Но она потеряла, обманщица, совесть,

Но она позабыла о жарких речах.

 

Отказалась подруга от встреч, разговоров,

Только изредка виделись издалека,

Разговоры вели мы при помощи взоров,

Робкий знак подавала порою рука.

В это время ифрит у меня был слугою,

Он подслушивал тайны земли и небес...

Оскорбленный возлюбленною дорогою,

Я, мечтая о встрече, на крышу полез,

Там я место нашел, где струилась прохлада,

Где я знал, что дождя мне бояться не надо.

 

И слова о любви я запел, что не раз

Исторгали горячие слезы из глаз.

Я вздыхал, еле слышно стихи напевая.

Эти вздохи, познав дуновения рая,

Словно белые голуби ринулись ввысь,

Нет, как души умерших они вознеслись,

Очарованы пеньем пророка Давида!..

Сердце бьется, из клетки умчаться спеша.

То волнуется, то замирает душа,—

В ней смешались надежда, восторг и обида.

 

Наконец появилась, легка и стройна,

Аульчан ослепляя блестящим нарядом.

Вот прошла, проблистала, совсем она рядом,

Но, увы, на меня не взглянула она.

Вот ступает по улице тихо и плавно,

От меня отворачиваясь благонравно.

 

О любовь, твой смертельный удар узнаю,

В этот миг отняла ты и сердце и разум!

Бросил камешек я в чаровницу мою,

Подмигнул чуть заметно прищуренным глазом.

Тонкостанная вдруг оглянулась, и разом

Джины бросились прочь: этот взгляд их страшит!

 

В реку, спрятался, струсив, мой верный ифрит,

Чуть она, чтобы камень поднять, наклонилась.

На меня посмотрела она, - удивилась,

Мол, зачем ты стоишь? Не пойму я никак,

Почему подаешь мне таинственный знак…

 

Не бранит меня, лишь, возмущаясь притворно,

Говорит свысока: «Разве ты мне жених?

Я ношу твой платок? И тебе не зазорно?

Как, бросаешь ты камешки в женщин чужих?

Моего не поняв удивленного взора,

Ты решил, может быть, что смутил Мой покой?

 Нет, подумала я: «Кто стоит предо мной?»—

Ты сперва показался мне кучкою сора!»

 

И добавила камень сжимая в руке:

«Ты — гусак, и смердишь ты в зловонной реке!

С ханской дочерью вздумал ты знаться, отребье,

 

А на теле твоем только рвань да отрепье,

Мне с тобой, оборванцем, беседовать срам!

Для чего же на крышу забрался ты смело?

Ты напрасно доверился старым штанам:

Видишь, лопнули, всюду виднеется тело!

 

На тебя поглядишь,— ужаснешься, дрожа.

Ты свернулся в траве, ты похож на ежа!

Людям встреча с тобою не станет удачей:

Ты похож на попону из шкуры телячьей!»

«Ты права, подбирая такие слова,

Ты не в чем не виновна, дружок, ты права.

Ах, зачем я на улице, в день нашей встречи,

Вдруг поверил, глупец, в твои лживые речи!

Ты права, что ничтожным меня назвала.

 

Я поверил, когда ты меня обняла,

Что мы любим друг друга, любя, торжествуем,

Ты на улицу нагло меня повела

И на улице стала учить поцелуям!

 

Ты все время, повсюду гонялась за мной,

Ибо знала, что я отказался от страсти.

Но скажи: разве ил принесла мне покой?

Посмотри: я погиб, я теперь в твоей власти!

 

От любви я отрекся, от страшного зла,

Почему же, скажи, ты меня подвела?

Как цветок на холме, ты сверкнула нарядом—

И влилась в мое сердце губительным ядом.

 

Приласкала меня так, чтобы я занемог,

Чтоб тебя захотел я забыть—  и не мог!

 

Для  чего нам с тобой препираться без цели?

Ты местечко мне возле себя приготовь.

Не нуждаюсь в перинах, в роскошной постели,

Только жарко к груди ты прижми меня вновь!»

 

«Я подобна певунье из райского сада,

А со мною сова говорит про любовь!

Прочь, ворона облезлая, полная смрада,

Не преследуй меня, я тебя не боюсь,

Я слыву куропаткою золотоперой!

В небе лебедь белеет, а пес — у забора:

Неужели меж ними возможен союз?

 

Разве может лягушка с любовью н лаской

Обращаться ко мне— куропатке кавказской?

Старый ворон, да как же посмел ты дерзнуть—

Злые когти вонзить в мою белую грудь?

Жук навозный, повсюду слывущий уродом

Насладиться решил красоты моей медом!

 

Для чего ты мне нужен приятель осла,

Сотрапезник ослицы, родившийся в хлеве!

Заревели бы четвероногие в гневе,

Если б я у животных тебя отняла!»

 

Хоть одно возраженье пытался я вставить,

Но грозила мне камнем: «Не стон на пути!»

Я хотел с убеждением слово добавить,—

Замахнулась она, чтоб удар нанести.

 

Коль взгляну на нее после этого снова,

Буду я дураком вот вам верное слово!

 

Вправду с крыши смешно разговаривать с той,

 

Что на улицах любит пленять красотой!

 

Пусть глаза мои выклюет ворон жестокий, -

Совершил я воистину подвиг высокий!

Разве с крыши с такими ведут разговор?

Им бы только места потемней, закоулки!

Для чего же выходят они на прогулки?

Пусть отсохнет язык мой, погаснет мой взор!

 

Понял я: лишь такого она бы любила,

Кто считался б знатней короля англичан!

А сама-то,— спросите у всех аульчан,—

Топором обладала, не знавшим точила:

В бедном доме росла...

                      Посмотрите вокруг, -

Разве краше - соседок она и подруг?    

Разве чем - нибудь славится  в нашем народе?

Одинаковы женщины все по природе:

Я другую такую же завтра найду!

 

Слез я с крыши и дал себе честное слово:

«Пусть я смерть обрету, пусть я буду в аду,

Если влезу на крышу когда-нибудь снова!»

 

Я подумал, когда я обратно побрел:

«Вот иду я, избитый камнями осел,

Посрамлен, и оплеван, и сердцем расстроен…

Тот, кто влюбится в женщину, смерти достоин!»

 

Эту песнь потому сочинил я для вас,

Что считаю зазорным скрывать пораженья,

Лишь победам своим посвящать песнопенья,

Чтобы всюду гремел мой хвастливый рассказ.

 

Если муж обладает душой откровенной,

Он все тайны свои открывает вселенной...

Не сердитесь, друзья, что я все разболтал,—

На меня за болтливость нельзя обижаться:

Нынче вечером стоит поесть мне хинкал,—

Завтра всем расскажу, не могу удержаться!

           ЗЕМНОЙ ПРАЗДНИК

 

Наступил рамазан. Отказавшись от пищи,

В понедельник собрался поститься аул.

Стар и млад, чуть стемнело, пришли на

                                                              кладбище,

Ветер жизни тогда на могилы дохнул,

 

И вздыхали тот запах, знакомый и милый,

Опочившие души, покинув могилы.

У меня не скончался никто из родных,

Я живу на земле, ни о ком не горюю.

 

На людей равнодушно сегодня смотрю я.

Как мне быть? Если праздник священный

                                                              у них, —

Буду праздновать праздник земной и

                                                              греховный!

Не нуждаюсь я ныне в отраде духовной,

 

Я к любимой отправлюсь, и там, согрешая,

Обретет и свободу и счастье душа.

«Больше трусить не буду, — решил я

                                                             отважно, —

Смерть и жизнь—от всевышнего,— молвил я

                                                                 важно, —

Кто бесстрашен, тот цели сумеет достичь».

 

Я помчался, ногою земли не касался,

Самому себе тучкой небесной казался!

Наконец предо мною возлюбленной дом.

«Я сошел с облаков, я пролился дождем,

Я спустился к тебе»,— так сказал я горянке.

 

И подруга проснулась от легкого сна,

И вздохнула она, и сверкнула она,—

Золотая монета стамбульской чеканки!

 

Я погиб, я ослеп: это чистый фарфор,

На котором царем нарисован узор!

 

И подруга вступила со мной в разговор,

Даже камни забора улыбкой пленяя

И чаруя над розами реющих пчел:

«О, часы из Дамаска, сокровище рая,

Почему ты, скажи мне, так поздно пришел?

 

В этот вечер исчезли покой и молчанье,—

Как мне быть? На дороге шумят аульчане,

Просыпается мать, мой отец не заснул,

Шумен праздник, не спит, веселится аул,

Лают псы по дворам, зложелатели — рядом,

Что пронзить нас готовы завистливым

                                                                 взглядом.

И соперников много таится во тьме;

Ты обидел их, недруги склонны к злословью,

Ну, а мы, с нашей чистой и страстной

                                                                 любовью, —

Мы видны отовсюду, как флаг на холме!

Презирая опасность, пришел ты с

                                                         бесстрашьем,

Как же быть мне с тобой, посоветуй ты мне?

Берегись! Перед грозным предстанешь ты

                                                                      стражем.

 

Словно тур на вершине — он чуток во сне.

Мимо женщин, мужчин не пройдешь

                                                               незаметен,

Языки у ханжей удлинились для сплетен,

Ты, как сокол, детей всполошишь — соколят,

Освещенные окна повсюду горят,—

Что мне делать с тобой? Честь всего мне

                                                                   дороже.

А меня ты погубишь, повергнешь в позор.

Если ночью заметит нас поздний прохожий,

То нагрянут на нас клевета, наговор!»

 

«Дай мне слово сказать!— я взмолился к

                                                                    подруге.—

А что делать со мною, решишь ты сама.

Я увидел твой стан, — стройный, тонкий,

                                                                     упругий,

Я увидел твой стан, и сошел я с ума!

 

Я пришел к роднику, обезумевший, дикий,

Повстречался я с джином, с бесовским

                                                                 владыкой.

Он сказал: «От огня ты погибнешь, поверь,

Он сожжет изнутри тебя, в сердце клубимый.

Умереть не желаешь в пустыне, как зверь?

Так садись на меня и отправься к любимой!»

 

Я помчался. Была в моем сердце тоска,

А вокруг меня джипов летели войска.

 

«Ах, зачем к роднику я пришел ненароком!

Сам себя истерзал я суровым упреком:

Ты скрывалась, о птица небес, ото всех,

Я тебя разбудил— разве это не грех?

Ты лежала на ложе из кости слоновой,—

Как посмел я, ничтожный, сказать тебе

                                                                  слово?»

«Скольких женщин твои обманули слова?

Иль не помнишь, кому их сказал ты сперва?

Очевидно, черед мой настал, а иначе

Не пришел бы ко мне с этой речью горячей.

Но уж если пришел,— так скорей заходи,

Обниму я, прижму тебя крепки к груди!

 

Говорят, покорил ты горянок немало,

Даже тех, что имели змеиное жало,

А теперь,— ничего в этом странного нет,—

Ты решил покорить и меня. Я согласна,

Покоряюсь тебе, только дай мне обет,

Что ты будешь мне зерен всегда, ежечасно,

Что меня ты не бросишь, как бросил других,—

И тогда устремись хоть к заоблачной выси,

Как ездок на подъемной машине в Тифлисе!

А в словах-леденцах, в сладких песнях твоих

 

Не нуждаюсь я: многим ты щедро дарил их,

Поняла я, увы, какова их цена!

Будь мне верен, и буду тебе я верна,

Нет, противиться больше тебе я не в силах!

 

Если женщины все покорились тебе,

То могу ли я, женщина, стать исключеньем?

Но уймись, наконец, благодарный судьбе,

И предел положи ты своим приключеньям.

Будь доволен судьбой, будь доволен и мной,

Кобылицей Ширвана, аварской луной!

Даже пчелка, что реет над амброй душистой,

Не сравнится со мной, благовонной и чистой,

 

Не найдет никакого изъяна во мне!

Родилась я от матери в этом ауле,

Красотою здесь девушки ярко блеснули,

Только нет мне подобных в родной стороне!

Если вдруг я вспорхну, словно райская птица»,

То соседи в ауле не будут дивиться.        

Нет мне равных вблизи, не найти вдалеке,

Я — волшебная рыбка в Джайхуне-реке!»

 

Так сказала мне та, что мне жизни милее,

И поверженный в прах, я смотрел на чело,

Что всему Дагестану сняло светло,

А когда, обезумев, коснулся я шеи,—

Даже в саклях аварских не сыщешь белее,—

Я забыл обо всем, что пришло и ушло!

 

Так сказала подруга в тот вечер великий.

От нее, как от солнца, забегали блики

По стене, по дверям, осветив потолок,

Так сказала подруга, а губы-рубины,

Засверкав, отразили наш пламень единый.

 

Понял я, что не буду теперь одинок,

Я обрел, наконец, долгожданную радость!

 

С той поры как изведал я слов ее сладость

Мне безвкусными кажутся сахар и мед.

Я пьянею и падаю, как от дурмана,

Вспомнив запах ее драгоценного стана.

 

О любимой моей говорит наш народ,

Что она создана из хрустального света!

Я услышал дыханье весеннего цвета,

И увидел я зеркало жизни моей:

Горло, полное амбры, на нем— ожерелье,

Я увидел умельцев индийских изделье—

Сотворенные красками крылья бровей,

От которых пришли в восхищение люди,

Стройный стан, что ни с чем на земле не

                                                                 сравним,

Подбородок сияющий, белые груди—

Это стало моим, это стало моим!

 

Сто частей целовал я прекрасного тела,

Оторвавшись на миг, приникал я опять,

Чтоб его целовать, целовать, целовать!

А чело, словно зеркало, ярко блестело,

Опьяненный, я пальцем провел по челу,

Как по зеркалу, по дорогому стеклу...

 

Описать бы пером упоение страсти,

Но и моря не хватит для синих чернил.

 Рассказал я бы всем про любовное счастье,

Но потом чтоб меня женский род не бранил.

 

ИСТИНА ДУШИ, ОХВАЧЕННОЙ ОГНЕМ

Перевод А. Кардашова

 

Всю истину души, охваченной огнем,

Хочу ровеснице поведать я, вздыхая.

Любви пронзительной решение о том,

Что должен сохнуть я, ей изложить желаю.

 

Предамся я слезам, что — как поток из скал,

И выскажу свою беспомощность в посланье.

Рассеется мой вздох, как облачка овал

В лазурных небесах,— чтоб вызвать

                                                               содроганье.

Скрывая от людей, что лишь тебя люблю,

Капканы ставил н страстям своим стальные.

Я выстрадал любовь и больше не стерплю,

Не удержу в груди я вихри огневые.

 

Пойми, сердечного влеченья ураган

Настиг мой дух и плоть — уйми мою ты муку.

Прижми меня к груди иль дай обнять твой

                                                                        стан,

 

Иль, чтоб не падал я в реку греха, дай руку.

 

В платке, на коем знак—Каабы знак святой,

Стоишь ты у крыльца под стать заре

                                                               невинной.

И платье белое, носимое тобой,

Шуршит, тая в себе шум римских магазинов.

 

О птица вольная—улар—крутых лугов,

Я в пламени страстей сгораю бесконечно.

Певунья нежная грузинских цветников,

Тяжелой участи подвержен я навечно.

 

Меня бросает в жар, когда из уст чужих

Твое прекрасное, родное имя слышу.

Туманятся глаза, когда в путях земных

Похожих на тебя красавиц статных вижу.

 

С джейраном схожа ты, тебе краса дана

Священных образов—небесно-неземная.

Ты — птица амирко, которой суждена

Судьба отнятая у дев бессмертных рая.

 

Голубка белая, пылающий мой вздох

Способен сжечь весь мир — я по тебе вздыхаю.

Таинственный удод, чей голос— звуков бог,

Стоная по тебе, я небо разрываю.

 

С индийским принцем ли желаешь разделить

Судьбу свою, лишив меня души покоя?—

Кто будет твой жених — ведь не Творцу

                                                                     решить.

Не избегай меня — ггорящего тобою

 

Махала ведь рукой — сама меня звала...

Зачем повесила теперь замок на душу?

Ты бросила меня и зренье отняла —

И лес не бросит так гнилую бычью тушу.

 

О пава из святой обители богов,

Я сохну по тебе, забыв души порывы.

О ласточка с вершин Кубайса, ты мой зов

Услышишь ли и крик, исполненный надрыва?

 

О белотелая, изящная моя,

Невечную мою ты плоть души лишила.

О любвеокая, безжалостность твоя

И вырвать сердце из моей груди решила.

 

А именем твоим красуется сребро

Турецких мастеров — ты символ их

                                                              прекрасный.

В Константинополе, — бессильно тут перо,—

На золотых деньгах твой лик чеканят ясный.

 

Перед красой твоей смутилась бы Суад,

Поникли бы цветы тоскующе-устало.

Встречавшие тебя о том лишь говорят,

Что и Айне с тобой сравниться не пристало.

 

И стан журавлей из-под небес поют

Безмерную хвалу, восхищены тобою.

А в дальней Индии газету издают,

Где нарекли тебя и солнцем, и луною.

 

Златая рыба из могучих Нила вод,

Тоску свою в лесу с зверьем я разделяю.

Как златорогий тур незыблемых высот,

Я ночи темные безумно коротаю.

 

О Кайсе слышал я — страдания его

Бесцветны и пусты пред муками моими.

Средь Кайсов сей земли себя лишь одного

Считаю жальче всех, мое лишь скорбно имя.

 

Кукушка милая, чья песенка звонка,

Прожить бы мне всю жизнь, одной тебе

                                                                    внимая.

Пчела, кружащая над чашечкой цветка,

До смерти буду я взывать к тебе, стеная.

 

Ох, сто бы девушек, похожих на тебя,

Создать — народу в дар, на радость бренным

                                                                     взорам.

А если б мастером я был,— скорбя, любя,

Слепил бы я тебя из лучшего фарфора.


Лошадка юная, игривая моя,

Скорей спаси меня от участи гнетущей.

Во сне и наяву тобою брежу я,

От рока моего сам вздрогнет бог могучий.

 

И птицы южные в твою благую честь

Слагает много од - им небеса открыты.

Я знаю: тайнопись на Черном Камне есть—

В ней имя лишь вое, уверен я сокрыто.

 

О пиала моя хрустальная, я зря

Надежде отдаюсь — тебя я не достану.

Османова шатра прозрачность янтаря.

Нет веры, что часы свидания настанут.

 

О запись мудрая царей далеких стран,

Я разум потерял, узнав тебя младенцем.

О ткань, чей чистый цвет луною осиян,

Тебя я полюбил  живу г разбитым сердцем.

 

Увидеть бы тебя

                     хоть на кратчайший миг—

Земное счастье

                        тогда бы я постиг

О бог всеведущий, спаси меня, молю!

До смерти не ужель мне быть рабом

                                                              страданий?

Со всею скорбию которую терплю,

Погибну не ужель я в пламени желаний?..

 

Краса тебе дана а мне любовь дана,

Которая во всем красы твоей сильнее.

Ты совершенство вся — а я, как дед, сполна

Растаю от скорбен — нег рока в мире злее.

 

Ты почему в Сибирь повестку мне сулишь?

Покинуло мои больные очи зренье.

Ты грудь мне обожгла, а ныне норовишь

В последнее меня низвергнуть заточенье.

 

Чтоб схожую с тобой найти среди икон,

В далеких городах я храмы посещаю.

Красавиц много здесь—но, лишь тобой

                                                                   пленен,

Подобную тебе нигде я не встречаю.

 

И солнце, если бы умело говорить,

Назвало бы тебя божественною самой.

И если бы могло, оно бы преклонить

Решило пред тобой свое живое пламя.

 

Когда б увидели поклонники креста

Небесный облик твой, они бы изменили

Религии своей — дрожали б их уста

В молитвах лишь к тебе иконы бы забыли.

 

Кокетки-барышни, гордыню позабыв,

В поклоне б замерли перед твоей красою.

Затмила бы навек, богинею прослыв,

Красавиц Грузии ты лика белизною.

 

С тобой, нарядною, звенящей серебром,

На фаэтоне я проехаться мечтаю.

И взявшись за руки,— здесь в городе чужом,—

По магазинам я ходить с тобой желаю.

 

Тут всё есть в городах, но солнцеликих нет

Красавиц, что могли б затмить твой ясный

                                                                        свет.

Живую воду я смогу всегда найти—

С тобой увидеться никак я не сумею.

До Камня Черного нетрудно мне дойти,—

Добраться до тебя — дороги нет труднее...

 

Я — словно Кайс в горах: с тоской наедине

Проходит жизнь моя — подумай обо мне.

 

О ГОСПОДИ, ПРАВДУ СКАЖИ

 

 

Слыхал я, что сокол не должен влюбляться,

Что соколу смерть причиняет любовь.

Я больше не буду во прахе валяться

Сердце мое безумствует вновь,

Стучит и твердит мне': «Иль смерть, иль

                                                                   подруга!

Иначе себя не спасешь от недуга,—

Пролей же соперника черную кровь».

 

На лавку османа пусть грянет проклятье

За то, что осман тебе продал тестар!

И фабрику ту пусть охватит пожар,

Где ткань тебе ткали на пышное платье

Меня убивает и сводит с ума

Пришитая к этому платью тесьма,

Душа замирает в смятенье, в печали

От черной, с кистями сирийскими, шали!

 

Гласят королей манифесты про то,

Что ты, как никто, надеваешь чохто.

Портретами женщин торгует купец,—

Все это подобья, а ты образец.

 

Одежда, в какую всегда ты одета,

Теперь для всего установлена света.

Везде падишаха парит самолет,

Тебе подражать он красавиц зовет.

 

Твой голос больного от раны излечит,—

Так птичка на камне священном щебечет,

Кто рядом с тобою блистать в состоянье?

Созвездья твое признают обаянье!

 

Будь проклят супруг твой, возьми его прах!

Ссылаясь на то, что связал вас аллах,

Тебя он в объятьях сжимает в постели...

 

О господи, правду скажи: неужели

Я хуже, чем он? Я такой же твой раб,

Но я почему-то несчастен и слаб!

 

Ты в людях равно принимаешь участье,

Зачем же меня ты обрек на несчастье,

Даруя другому заботу, тепло,—

Господь, почему ему так повезло?

 

К чему ему, боже, так много дается?

Пастух у лягушек, все дни у колодца

Пускай он проводит, где нету воды,

Куда молодежь не идет веселиться,

Пускай он осла выполняет труды,

А мне пусть достанется райская птица,

Которая тешит земные сады?

 

.Кувшин златоцветный, фонарь мой стеклянный,

Твой облик наносит сердечные раны,

Подруга, от горя с ума я сойду,

Я в ссоре с едою, со сном не в ладу.

 

Я воин печаля, веду я сраженье,

Но это особого рода война:

Любовным безумьем зовется она,

Мне в битве не надобно вооруженье.

 

Бог молвил народам, их души храня:

«Я тех не люблю, кто не любит меня».

Смотри: от любви к тебе гаснет мой разум,—

Ужель на нее ты ответишь отказом?